НАПРАВЛЕНИЕ - СЕВЕР
Тому, кто проводит отпуск в горах, нет ничего легче узнать, как добраться от одной туристской базы до другой. Для этого достаточно вынуть маршрутную карту и присесть с ней на первый попавшийся пень. Совершенно иное дело взять в руки карту страны, протянувшейся из конца в конец на три тысячи километров, а тем более карту такой части света, как Южная Америка. Тут уж не хватит ни колен, ни стула: тут нужно встать.
Но стоит только человеку разок постоять над картой, считайте его конченым.
Он возомнит себя начальником генерального штаба перед решительным наступлением исторического значения, им просто-напросто овладеет мания величия. Это чувство опасно поддерживается в нем картой континента, с которой исчезли сотни городов и целые территории и где осталась лишь одна причудливо изломанная линия.
Среди прочих карт на столе скромного номера в отеле «Лима» лежала именно такая, с краями, испещренными каракулями, с разноцветными пометками и надписью: «Gran Preraio de la America del Sur, 15.10.1948-3.11.1948 ». В нижней ее части - Буэнос-Айрес, в верхней - Каракас. На ней запечатлена история самых фантастических в мире автомобильных гонок.
Вот. пожалуйста, здесь от Лимы до Тумбеса проходил седьмой этап протяжением в 1 340 километров, который совершался гонщиками после однодневного отдыха. Выиграл его Хуан Гальвес со временем 11 часов 59 минут 36 секунд. Средняя скорость была 111,7 километра в час! Но прм этом высотная диаграмма этапа показывает, что трасса ползла на уровне Тихого океана, словно побитая собака, и на протяжении всех 1 340 километров лишь дважды осмелилась приподнять голову к отметке 230 метров над уровнем моря.
- Мчаться, как Гальвес, нам нет необходимости, но в Тумбесе мы могли бы быть через два дня. Все равно нам нужно поторопиться. Взгляни-ка на табличку погоды...
Табличка эта была камнем преткновения, мрачным кошмаром, который преследовал «ас во снах от самого боливийского альтиплано. Уже в тех местах пролегла кривая проходимости дорог, петляя между белыми квадратиками и держась на почтительном удалении от темных, грозивших раскисшими дорогами, разливами рек и оползнями. За два месяца работы в Кочабамбе весенняя граница опасности вплотную приблизилась к нам. А от Ла-Паса до Лимы путь проходил буквально по краю пропасти. Продолжавшийся весь день ливень в Абанкае был серьезным предупреждением...
Теперь уже все равно поздно! За то время, что мы занимались киносъемками на гуановых островах в Тихом океане, разделывались с горой накопившейся почты в Лиме, сортировали в просмотровом зале десятки коробок проявленной пленки и добывали в перуанских канцеляриях новые покрышки, присланные с родины, линия проходимости дорог врезалась в нижний край угрожающих темных квадратиков. Мы как-то не заметили этого, находясь в климатической резервации Гумбольдтова течения, где ноябрь перепрыгнул в декабрь, даже не предупредив об этом хотя бы маленькой дождевой тучкой.
Однако там, на севере, картина совсем иная. Туда уже не доходит удивительная власть Гумбольдтова течения, дожди там подчиняются своим непреложным законам и ничто на свете не в состоянии отменить их. Ко всему прочему, там еще зияет глубокая транспортная пропасть, одна из тех, что аргентинские корреспонденты окрестили во время автомобильных гонок через Южную Америку «puntos neuralgicos de la Garretera Panamericana» - невралгическими участками Панамериканской автострады.

Эта пропасть угнетала многих автомобилистов, отправлявшихся на машине в путешествие по Южной Америке, она лишала покоя всех распорядителей, отвечавших за автомобили гонщиков Большого приза, она огорчала и двух студентов инженерного факультета из Мехико, которые при нашей случайной встрече в Ла-Пасе отнюдь не порадовали нас своим опытом, накопленным по пути из Мехико в Боливию.
- Из Тумбеса в Саракай вы можете ехать через Уакильяс и Бельявисту, - сказал нам тогда один из них, Энрике Сумоано. - Но только в сухую погоду. Остерегайтесь попасть туда в период дождей, как это случилось с нами..,
Каким будет дальнейший путь?
Важнейшей частью снаряжения при кругосветном путешествии служит самый обыкновенный пузырек с китайской тушью и плакатное перо. Об этом, правда, не говорится ни в одном пособии, сколько бы их ни было написано, но дела это ничуть не меняет, ибо такой флакончик туши вместе с картой составляет жизненный эликсир путешественника. Он приумножает силу воли и число лошадиных сил в моторе, подкрепляет, подобно лекарству, в минуты колебания, проливает бальзам на мрачные мысли.
Чести называться бальзамом он удостаивается неожиданно, по стихийной необходимости. Например, поздней ночью, после полуночи, когда кое-как удается остановить лавину впечатлений, когда шум мотора и непрерывное тарахтение сменяются комнатной тишиной в гостинице нового города.
Это самое подходящее время для продолжения бесконечного диалога между картой и черной змейкой, заколдованной в пузырьке с тушью.
- Так где же, собственно, мы находимся? - подзуживает беспокойного джинна любопытная карта.
- Мы проделали порядочный путь, - пищит джинн, вскакивает верхом на плакатное перо и от места последней большой остановки жадно бежит по карте. Он протискивается сквозь коричневую щель за Ла-Пасом, слизывает синеву озера Титикака (а тот индейский мальчик, что, наигрывая, пел песню заходящему солнцу, сюда, дорогая карта, вообще не попал!), проглатывает кусочек белизны, принадлежащий очаровательной красавице Вильканоте в ледяной диадеме, и перекусывает голубую ниточку Апуримака, спешащего пополнить воды Амазонки. Здесь ты, змейка, можешь покрутиться чуть подольше (это была та самая ночь за Мехорадой, когда мы до утра дрожали от холода); тут, в Орое, тебе надо свернуть налево, подняться наверх, к Тиклио, в самую гущу коричневой краски Кордильер. А теперь скорее вниз, к Тихому океану! Чувствуешь, как густеет у нас кровь, как легко дышится здесь, на побережье?..
Когда журналистам, берущим у нас интервью о путешествии вокруг света, больше не о чем спрашивать, в голову им обязательно приходит спасительная мысль:
«А какое приключение было у вас самым острым?»
Если бы уши их были приспособлены к восприятию интимной исповеди, а не сенсаций, они бы узнали о самых приключенческих приключениях: о волнующих минутах, заставляющих кровь сильнее стучать в виски, когда таинственный джинн переливает тушь из пузырька на карту, когда мечты путешественника, его страстные желания и тревоги превращаются в блестящий черный след действительности, след, Который обрывается как раз на границе новых мечтаний, желаний и тревог:
- Каким же будет дальнейший путь?
Архив и королевы красоты
Й последний день перед отъездом из Лимы заброшенный дворик на Хирон Гальос, предоставленный нам земляком, управляющим универмагом, выглядел словно после пожара. Груды свертков, запечатанных конвертов, папок для бумаг, жестяных банок и коробок исчезали в недрах массивного ящика: всему, что нам не требовалось до конца путешествия, предстояло отправиться на другой конец света, в Чехословакию. Наступил торжественный момент, которого мы дожидались целые тысячи километров.

Перечень наименований для таможенных властей разросся уже до семи густо исписанных страниц. Коробки с непроявленной пленкой, груда книг, путевых справочников и ненужных карт, еще одна груда-письма читателей и радиослушателей, заполненные записями блокноты, три подшивки с корреспонденцией, коллекции семян и засушенных растений для ботанического сада, образцы минералов, автомобилистские знаки, копии очерков, изношенное белье, два спальных мешка и уйма мелочей, которые до сих пор только мешали при уборке машины и утяжеляли ее. Это была беспощадная чистка.
- Вторую пайярку я бы тоже отослал домой, сейчас мы снимаем преимущественно тридцатипятимиллиметровкой , одной шестнадцатимиллиметровой камеры нам будет вполне достаточно.
_ А вдруг что-нибудь... Ладно, включи и ее в список,
четыре килограмма веса стоят того!
Забив последний гвоздь и с помощью двух складских рабочих втащив ящик на весы, мы возликовали. Двести семьдесят пять килограммов! Это заметно скажется и на Мощности двигателя и на рессорах.
- Знаете что, ребята? - глядя на наши улыбающиеся, довольные лица, говорит земляк. - Напишите еще по-испански распоряжение для экспедитора, и больше вам ни о чем не придется заботиться. Мы отправим все это сами, а коносамент вышлем вам, ну, хотя бы в Кито или Панаму, куда пожелаете.
Вот это называется земляк!
- Погодите, это вам обойдется не совсем даром. За сегодняшний день вы все равно далеко не уедете, зато после полудня могли бы кое-что снять для меня, кинопленку я достал.
И вот помещения универмага на два часа превратились
в киноателье.
- Вы поймите одно: теперь, после фестиваля королев красоты, мне тут не устоять перед конкурентами. На каждом предприятии, в каждом министерстве, в любом заведении есть своя королева красоты. Хорошенькие продавщицы есть и у нас, и нам необходимо похвастаться ими в рекламах. Поэтому снимайте, да пленки не жалейте.)
Сизифы
Последний осмотр машины, замена шин и упаковка того, что осталось разбросанным по комнате. Вся гостиница еще спит, когда в четыре часа утра на улице мы укладываем в «татру» остатки нашего походного кабинета, спальни, архива и склада. Затем часок сна перед дальней дорогой, а в шесть утра новенькие чехословацкие шины уже шуршат по мосту через реку Римак, и машина направляется в сторону северного выезда из Лимы.
- Ровно через неделю рождество, до Кито ровно две тысячи километров. Если в дороге нам ничто не помешает, то на Новый год мы могли бы быть в северном полушарии.
- Лишь бы только оказалось хоть какое-нибудь Пароходное сообщение через залив Гуаякиль...
Мы молчим, размышляя о наших маршрутах в следующей стране и бегло подводя итоги сделанному в Перу - стране, которая еще два месяца назад была для нас окутана такой же дымкой таинственности, как теперь Эквадор.
В двадцати километрах от Лимы темнота начала быстро редеть, в полумраке показались светлые песчаные дюны, а еще через полчаса на востоке из-за горизонта выкатилось солнце, медленно готовившееся вернуться в северное полушарие. Было как раз четверть восьмого; по европейской привычке сейчас, в канун летнего солнцестояния, восхода можно было ожидать намного раньше, но ведь мы находились всего в двенадцати градусах от экватора...
И вдруг ни с того ни с сего серая лента асфальта вгрызается в стометровые склоны песчаных барханов. Неужели мы на самом деле в Перу? Такие горы песка к лицу Сахаре, о которой дети узнают в букварях, но здесь, в нескольких километрах от столицы республики, прямо у моря, на фундаменте Кордильер? Стоит только выйти из машины, соскользнуть по текучему песку на несколько десятков метров к берегу океана, взглянуть вверх, и увидишь косую полосу изрезанных скал, которые как бы стараются поскорее запудрить свои глубокие морщины, едва их обнажит бесстыдник ветер, дующий снизу, с океана. Какой же смелостью должны были обладать проектировщики, решив проложить по этой вечно движущейся стихии шоссе - узенькую галерею меж океаном и песчаными гребнями здешней Сахары! Разве этих безрассудных смельчаков ничему не научила греческая мифология, разве не пришло им на ум сравнение с Сизифом, когда отсюда, снизу, они смотрели на дело рук своих?

Утренний туман клубится над поверхностью океана, кое-где смягчая очертания побережья и застилая впереди линию горизонта, где небо сливается с зеленовато-серой водой. Лишь белые языки прибоя неутомимо лижут пепельный берег, который шумит, грохочет и стонет в каких-нибудь ста метрах под нами, стыдливо прикрываясь реденькой вуалью росистой мглы.
С трудом карабкаемся по живому склону наверх, к шоссе, куда едва заметно стекают струйки песка, стекают упорно, неудержимо, так, что в некоторых местах уже до половины засыпали дорогу.
- Мы выехали слишком рано. Сегодня здесь еще не проходили дорожные плуги...
На протяжении двадцати пяти километров колесами и буфером разгребаем высокие груды песка, натекшего за ночь из безграничного хранилища над нашими головами.
В три часа пополудни мы завершаем четвертую сотню километров от Лимы.
- Ты чувствуешь эту перемену? Специально погляди на термометр и на каргу.
Было и так совершенно ясно, что с Гумбольдтовым течением здесь происходит нечто странное.. Туман над побережьем, сопровождавший нас весь день, вдруг рассеялся, температура подскочила к тридцати градусам. Разумеется, тут же нашлось и объяснение. Зеленые стрелочки на карте Тихого океана, которые выстраивались в четкие боевые порядки где-то около Антарктиды и плыли вдоль чилийского и перуанского берегов на север, стали вдруг выглядеть так, словно им надоело вечно прислуживать' бесплодным пескам, и они начали смущенно поворачиваться к ним спиной. Материк только приветствовал сей лицемерный жест ледяного прохвоста, который при содействии своего союзника - ветра забросал сушу сотнями километров пустынь, пытаясь задушить на ней все живое. Гигантские песчаные серпы, чьи лезвия ветер зазубрил о каменистое поле, принялись пожинать робкие ростки зелени, и там и тут злобно срезали кудри кукурузы, тянувшейся из песка к солнцу.
Но была уже здесь и первая бесспорная победа жизни над смертью. Казалось, будто сюда перенесся Египет с его резко прочерченной границей между желтизной и зеленью. «До этой черты песку можно, так и быть, но дальше ему нечего делать, здесь наше царство», - защищались там финиковые пальмы у подножия хребта Мокаттама, уходя на сотни километров от Каира к Нубии. И точно так же обошлась с песком зелень возле Трухильо. Полоса ее протянулась по всему горизонту, обрамленному где-то вдали ломаной линией Кордильер.
Так вот он какой, Трухильо, названный так неграмотным свинопасом Франсиско Писарро по имени своего места рождения в испанской Эстремадуре! Он взял кропильницу со святой водой и положил ее в основание города. Это было почти в самом сердце знаменитой доинкской империи Чиму, близ развалин столицы Чан-Чац побежденной незадолго до этого более слабым противником - дождями. Возведенная из необожженного кирпича и хранимая сухим климатом, она в один прекрасный день была разрушена потоками дождевой воды и смыта, словно песочный кулич. Но в размытых дворцах и усыпальницах аристократии осталось неисчислимое богатство в виде золотых и серебряных плиток, ритуальных сосудов, священных фигурок и идолов, драгоценных украшений и чеканных вещей. Даже от того немногого, что уцелело от хищнических когтей испанских завоевателей, захватывает дух. Во второй половине шестнадцатого века они награбили там золота и серебра на пятнадцать миллионов сегодняшних долларов, но, боясь, что острые грани золотых драгоценностей порвут их разбойничьи кожаные мешки, побросали все в тигели и расплавили. По-вандальски?
Ничего подобного, по-писарровски, точно следуя примеру своего прославленного предшественника. Бессильная ярость охватывает каждого, кто проезжает мимо жалких остатков Чан-Чана, ничтожные крохи которого перекочевали в витрины музеев Лимы и близлежащего Чиклина.
За полчаса до захода солнца мы заканчиваем в Пакасмайо седьмую сотню километров. Это вполне приличный результат, если учесть, что спали мы сегодня не больше часа.
- Зато треть пути до Кито позади!
- Да, но наиболее легкая...
Вскоре «татра» оказалась в узких улочках рыбачьего порта. Из бухты в море вылетела стая залатанных парусов. Это пакасмайские рыбаки вышли на ночной лов.

Изнуренное за день солнце склонилось к сверкающей чаше Тихого океана. И океан, словно испугавшись этого жгучего прикосновения, впитал в себя весь пурпур угасающего дня и раскидал его по небосводу от одного края до другого. Необъятные просторы Тихого океана горели сплошным пламенем; оно охватило развешанные на кольях сети, зажгло камни ухабистой мостовой за молом и, успев позолотить оконные квадратики рыбачьих лачуг, слилось с багряным отсветом пустыни, а потом и вовсе растворилось в наступившей синеве ночи.
Красочный мираж неслышно задернулся завесой сумерек, и на Пакасмайо опустилась теплая тропическая ночь
Океан и люди
Новый день приходит в Пакасмайо совсем иначе, чем в Лиму.
Там ночь отступает нерешительно, нехотя, и утреннему солнцу приходится часами пробиваться сквозь слежавшуюся мтлу тумана. Здесь же, в тропиках перуанского севера, день врывается стремительно, без робкого стука в дверь ночи, ин влетает свежий, страстный, искрящийся солнцем.
Но, может быть, нам это только показалось: ведь утро было воскресное. В бухте оно встретило усталых рыбаков, возвратившихся с ночного лова. На молу выстроилась колонна машин, берег кишел людьми. А из сетей, радуя глаз, сыпались тонны рыбы: превосходные, как на подбор, корвины длиной от половины до трех четвертей метра, излюбленнейшее кушанье на столах лимских ресторанов.
Нам много не останется, заберут почти все, - говорит, обернувшись к нам, молодой смуглый рыбак, продолжая не глядя выбирать сеть из воды. - А солей прибавится не густо! - и он делает мокрыми пальцами жест, как бы пересчитывая монеты.
Корвины стоят тут гроши, но как только их на машинах-рефрижераторах привезут к ночи в Лиму, они превращаются на рынке в самый дорогой деликатес. Зато паруса на рыбачьих баркасах сплошь в заплатах, а исхудалые детские лица и озабоченные глаза женщин отнюдь не говорят о достатке.
- А почему бы вам самим не доставлять рыбу в Лиму? - размышляя вслух, спрашиваем мы.
- No se puede, - с горечью произносит молодой рыбак, - это невозможно. Пока доедешь, вся рыба перепортится, протухнет. А обзавестись дорогими машинами со льдом нам не под силу.
Океан в тихом раздумье; время от времени он озорно плеснет в мол и снова молчит. В эти человеческие дела он не вмешивается. У него одна забота - чтобы сети каждое утро были полны и чтобы людям было что делать.
«А будут ли полны ваши желудки, это уж не мое дело»,- думает океан и молчит.
Desierto de Sechura
Сразу же за Чиклайо начинается Африка.
Перуанцы могли бы здесь снимать самые что ни на есть «сахарские» фильмы, и им бы не пришлось привозить ни финиковых пальм, ни оазисов. Это уже не medanos - барханы и причудливо наметенные кучи песку, который океан выбросил на берег и отдал ветрам на забаву. Тут раскинулась постоянная, обычная пустыня, и ей нечего бояться, что ее испанское название desierto, начертанное на картах, люди сочтут за преувеличение.
Автострада Лима - Тумбес не осмеливается пересечь ее. Она почтительно огибает пустыню дугой, обходя ее, словно кошка горячую кашу. За Чиклайо автострада бросается к подножию Кордильер, как бы прося у них помощи, и, лишь когда добрая половина пустыни уже позади, снова направляется к океану. Это, наверное, немного трусливо, но зато безопаснее. Вдоль чистой ленты асфальта проносится безжизненная каменистая пустыня, настоящий внутриконти-нентальный Алжир или Тунис. А еще больше напоминает она восточный Судан близ эритрейской границы. Покажется в ложбине небольшое селение с султанами финиковых пальм и косами зреющих на них плодов, улыбнется красным каскадом бугенвиллей, и опять вдоль асфальта пробегают сбившиеся в кучки колючие кустики, кое-где воздевает к небу свои иглистые лапы древовидный кактус, и снова пусто. Прозрачный, лишенный влаги воздух дрожит над горизонтом, и с возвышенностей перед нами открываются необозримые дали, куда убегает, теряясь, блестящая змейка шоссе, рассекающего этот край на два мира.

Когда же, наконец, вот такая асфальтовая змейка протянется через Сахару или хотя бы Нубийскую пустыню? Вновь и вновь всплывают у нас воспоминания о тех восьми отчаянных днях, о тысяче километров с компасом, о жажде, о бесконечном развертывании и свертывании противопе-сочных лент, которые подкладывались под колеса «татры», о наших распухших языках и мрачных мыслях. И все же проложи там шоссе, и пустыня потеряет последнюю крупицу романтики приключений, - защищается что-то внутри нас. Глупости! Здесь, где против ветров стоит барьер Кордильер, об этом легко говорить. А там? Хамсин *, этот необузданный, горячий конь, промчится от горизонта до горизонта и играючи перевернет тысячи тонн песка, разметав его куда ему вздумается! Какие же армии дорожников должны будут изо дня в день скрещивать с ним свои жалкие шпаги, свои детские лопатки! Нет, дорогая Нубийская пустыня, такой асфальтовой ленточки, какой здесь, в Перу, опоясали Desierto de Sechura, местную Сахару, ты дождешься нескоро!
А вот и деревенька Мотупе. Дорожная полиция, проверка документов. Мы достаем из сумки международный кар-нет, международные водительские права; перелистав не одну страницу, находим среди нескольких десятков разноязычных пометок испанский текст и суем все это полицейскому под нос. Кроме того, протягиваем паспорта с официальными перуанскими визами.
- А других бумаг у вас нет?
- Есть, есть, конечно. В Лиме нам дали разрешение на проезд по городу, мы везем его с собой на память, - говорим мы, подавая полицейскому сложенный лист бумаги с перуанским гербом.
Лицо его озаряется счастливой улыбкой.
- Этот документ действителен для всей республики,- поясняет он, возвращая нам бумагу. - Простите за беспокойство.
Рукопожатия, полицейский козыряет нам на прощание. И опять мимо нас проносится, улетая назад, задушенный песком край. Проехав с утра сто километров, мы встречаем первую машину, маршрутный автобус с табличкой «Лима - Пьюра». Карта сообщает, что между этими конечными станциями ровно 1 037 километров. Это примерно столько же, как от Праги до Парижа. За рулем водители сидят посменно; пассажиры используют каждую смену, чтобы немножко поразмять ноги и влить в себя охлажденного лимонада. В ту же ночь они прибывают к месту назначения.
Пополудни мы скрепя сердце проезжаем новый соблазнительный указатель. «Река Мараяьон - 232 км», - гласит надпись, а выкрашенный красной краской палец показывает направо. Что ж, сделать хотя бы снимок с него; какой жалкий компромисс между обязательной погоней за километрами и заманчивыми картинами вершей Амазонки, которая здесь, неподалеку, за последней грядой гор, окончательно распрощавшись с Кордильерами, поворачивает на восток, навстречу раздольным низменностям и девственным лесам, навстречу новым людям и новым горизонтам...
К вечеру ветер с океана резко усилился, превратившись в шквальный; он играл машиной, «а к бумажным змеем. Навстречу нам неслись тучи мельчайшего песка, который проникал сквозь любую щелку, колол лицо, забивал нос и уши и сушил потрескавшиеся губы. Вот он все-таки, кусочек Нубийской пустыни! Экономить время сейчас, разумеется, бессмысленно.
Окна закрыты как можно плотнее, мотор замолк. Слышно только, как завывает и свистит снаружи яростный ветер и сечет левый бок «татры» миллиардами песчинок. А через минуту они уже скрипят на зубах. Ладно, пусть, было бы хуже, если бы они скрипели на стенках цилиндров!

Ветер гнал песок и над улицами главного города провинции Пыора, когда вечером мы въехали в его стены. Вероятно, такой же ветер дул и над полувысохшим руслом одноименной реки в середине 1532 года, когда здесь расположился со своими оруженосцами Франсиско Писарро. Но тому ветру не удалось развеять видений, стоявших перед глазами этой жестокой банды. Легенды об индейском правителе Эль Дорадо в империи Маноа, о том, как жрецы каждый день натирают ему тело благовонными маслами ц посыпают золотым порошком, и слухи о позолоченном городе мучительно завладели их мыслями и лишили их сна. И только Писарро, которому в то время шел уже шестидесятый год, это нисколько не тревожило. Перед ним стояла ясная цель, он непрерывно думал об успехах своего извечного соперника в Мексике, Кортеса, и одна-две недели не имели для него никакого значения. После четырехлетнего перерыва он вторично высадился в Тумбесе, недалеко отсюда, и на берегу реки Пьюра основал первое в Перу испанское селение Сан-Мигель-де-Пьюра.
В кармане у него лежал королевский декрет, которым Карл V назначал его властителем всей территории, завоеванной им в землях «индийских» во имя бога и испанской короны. И был у него 'богатый опыт, приобретенный во время первого разведывательного плавания вдоль перуанских берегов. Он не забыл еще, с каким детским радушием принимали индейцы его лазутчиков, не забыл об их неподдельном дружелюбии и искренности. Но не забыл он и о золотых плитках, украшавших их каменные дома, и о драгоценных металлических сосудах, раскраска которых приводила наемников в неистовство. Чего стоило им сдержать себя, обуздать свои страсти и послушаться командира, которому надо было во что бы то ни стало убедить простодушных индейцев, что белые люди пришли к ним с добрым умыслом! Такое «самоотречение» впоследствии окупилось сторицей...
И вот 21 сентября 1532 года отсюда двинулся в поход караван людей, который за несколько месяцев уничтожил до основания славную империю инков, учинив такое смертоубийство, какого еще не знала эта страна. Глядя на хмурый горизонт, ощетинившийся грозными андскими вершинами, можно только поражаться той сумасбродной отваге, какая скрывалась под латами у этих людей. Франсиско де Херес, личный секретарь Писарро, пишет, что в походе участвовало семьдесят семь всадников и сто пеших.
Солдаты были вооружены плохо: у них было с собой всего-навсего три ружья. За два месяца похода в горах, по головокружительным тропкам над бездонными пропастями, в тропическом пекле дня и ледяном холоде ночи, им пришлось перенести нечеловеческие страдания, но они ни на минуту не сняли с себя стального панциря доспехов. И лишь только пятеро, не выдержав мучений, отказались от золота и вернулись обратно в Пьюру.
То, что пооледовало за достопамятным днем 15 ноября 1532 года, похоже скорее на страшный сон, чем на правду. Войско остановилось на другой стороне Анд, посреди города Кахамарки, покинутого десятью тысячами жителей.
«Все мы были подавлены, - отмечает де Херес, описывая отчаяние писарровских солдат, - ибо на склонах гор было такое великое множество шатров инкских войск, что ничего подобного мы в Индии еще не видели...»

Инка Атауальпа, прекрасно знавший от своих разведчиков о приходе белых и об их численности, дал им возможность беспрепятственно пройти через индские ущелья и в целях предосторожности перешел из Кахамарки в военный лагерь, расположенный в широкой долине. В тот же день вечером он принял делегацию Писарро. Когда закончился обряд взаимного представления, вперед выехал Эрнандо де Сото, лучший всадник в отряде, чтобы показать свое искусство верховой езды. Испанцы хорошо знали, какое ошеломляющее впечатление производили кони на индейцев, которые до этого времени никогда не видели таких животных. При разговоре с Инкой де Сото заметил, с каким вниманием следит он за его конем.
«Он пришпорил своего жеребца, - говорится в древне-испанских хрониках, - и вскачь проехал по лугу, похваляясь своим мастерством. Потом на полном скаку остановил коня перед самым Инкой, так что пена упала на императорскую одежду. Инка даже бровью не повел, сохраняя невозмутимое спокойствие. Однако он приказал без промедления казнить нескольких своих воинов, которые в страхе убежали при виде скачущего всадника, показав этим свою трусость».
Золотые подковы
Вероятно, именно этот случай и привел к тому, что участь империи была решена так быстро. Послы вернулись к Писарро, удрученные железной дисциплиной в инкском войске. А ночью они увидели на склонах гор сторожевые костры инков, которых было столько же, «сколько звезд на небе».
И тогда Писарро решил действовать молниеносным ударом. Он знал, что должен поставить на карту все. Пуститься в обратный путь значило бы пойти на верную гибель, так как инкам была известна каждая тропка, каждый горный перевал. Такую же верную смерть означал бы и открытый бой с войском Атауальпы, обладавшим огромным численным перевесом.
Следовательно, оставалось лишь одно: захватить Инку.
На другой день Атауальпа в самом деле исполнил обещание нанести ответный визит Писарро. Но испанцы с ужасом увидели многотысячный отряд вооруженных индейцев, сопровождавших своего владыку. Тогда Писарро послал к Атауальпе человека, чтобы напомнить ему, что его люди приезжали вчера в лагерь инков безоружными.
Здесь начинается и кончается известная история, укладывающаяся по времени в один-единственный роковой час. Доверившись честности и чести белых, безоружный Атауальпа со всей своей безоружной свитой попадает прямо в подстерегающую его ловушку. Он усаживается на треугольной площади своей Кахамарки и ждет прихода белых. Появляется Писарро с падре Вальверде, грубо потребовавшим от сына Солнца принять веру белых и беспрекословно подчиниться испанскому королю. Иного ответа, чем тот, который дал гордый правитель инков, нельзя было и ожидать. Отброшенная им библия послужила сигналом к безумному нападению испанцев на застигнутых врасплох безоружных индейцев. Не прошло и часа, как на площади, загороженной со всех сторон, полегло более четырех тысяч человек.
«Атауальпа, потрясенный таким поворотом дела, видел, как падают вокруг его подданные, - свидетельствует историк, - а кресло, на котором он сидел, клонилось то туда, то сюда, смотря по тому, откуда - спереди или сзади - напирали на него. Он скорее походил на унесенного в море пловца, вокруг которого вздымаются волны, грохочет гром и сверкают молнии. В конце концов испанцы были так обессилены непрерывным убийством, что намерены были покончить и с самим Атауальпой...»
Единственной раной, полученной испанцами во время этой резни, была рана Писарро, который защищал Инку от своих же солдат. Он хорошо понимал, зачем так делает. Эта рана принесла ему славу мудрого полководца, несметные богатства золота и серебра и - репутацию вероломного негодяя. После того как послы Инки собрали по всей империи огромный выкуп - 2 700 килограммов золота и 13 тысяч килограммов серебра, что составляет сегодня 20 миллионов долларов, - он инсценировал новый суд над Атауальпой, боясь, как бы вождь инков, отпущенный на свободу, не придпринял против испанцев ответных военных действий. Атауальпа обвинялся в том, что он, дескать, открыто живет со многими женщинами, что он промотал государственное состояние, что он идолопоклонник и что он затевает восстание против своих победителей. Было ясно, чем кончится этот трибунал, где не было адвокатов.
29 августа 1533 года на площади в Кахамарке Инка Атауальпа был задушен.

По сравнению с первоначальным приговором - сжечь живьем - это было более мягким наказанием; второй приговор вынесли, приняв во внимание просьбу обвиняемого и то, что он согласился принять крещение.
На эту позорную главу в истории завоевания Америки пошло немало бумаги. Но представляют интерес два обстоятельства, которые наряду с безграничной верой Атауальпы в честность белых ускорили его конец и гибель его славной империи.
Одно из этих обстоятельств связано с фигурой Фелипильо де Поэчос, индейского юноши из Тумбеса, которого Писарро взял с собой в Испанию при первом посещении Перу. Он должен был выучиться кастильской речи, чтобы по возвращении служить в качестве переводчика. Фелипильо стал одним из самых заклятых врагов Атауальпы; он искажал при переводе его слова, придумывал против него все новые и новые показания. Дело было в том, что после захвата в плен императора он завладел одной из его жен, а за такой проступок по инкским законам должен был поплатиться жизнью не только он сам, но и весь его род. И Фелипильо отчетливо представлял себе, чем бы кончилась для него эта история, если бы Атауальпа остался в живых.
Другая подробность заключалась в том, что Писарро даже в преклонном возрасте так и не научился читать и писать. Способный Атауальпа, на которого произвело глубокое впечатление умение испанцев писать и который за время нахождения в плену неплохо научился говорить по-испански, велел одному из солдат написать себе на ногте слово Dios *. Спросив нескольких других солдат, что написано на ногте, он убедился, что все они прочитали это слово одинаково. Тогда он пришел к Писарро. Тот, опозоренный и оскорбленный, в ярости замахнулся мечом и с того времени воспылал желанием отомстить Атауальпе. Исполнить это желание ему было и нетрудно и безопасно.
Перелистывая старые летописи, можно найти в них и достойный внимания документ, составленный 17 июня 1533 года летописцем писарровской экспедиции Педро Санчо. Это свидетельство о том, каким образом была разделена между участниками похода колоссальная добыча еще до того, как
Атауальпа выполнил обещание засыпать свою тюрьму золотом и серебром до такой высоты, насколько можно дотянуться рукой.
Львиную долю получил духовный отец экспедиции, падре Хуан де Coco: 67 770 золотых песо и 310 марок серебра, даже больше, чем досталось самому Писарро. На каждого всадника пришлось по 8 880 песо и 362 марки *, на пешего - половина этого, разумеется, за вычетом обязательной доли для его величества короля испанского. Оба «хроникера», Франсиско де Херес и Педро Санчо, вознаграждались особым авторским гонораром рог la escritura de la сатрапа, что давало каждому по 1 золотых песо и 47 серебряных марок.
Впрочем, де Херес горько сетует на низкий гонорар: «Когда добыча была разделена между солдатами, цены на все необходимые вещи сильно поднялись. Свиток бумаги стал вдруг стоить десять золотых, пара грубых сапог - тридцать, плащ - сто. За одного коня платили три, а то и пять тысяч золотом...»
В другом же месте он с явным злорадством отмечает: «А на обратном пути к морю частенько происходили смешные случаи. Ламы с грузом золота разбегались по склонам, где их нельзя было настигнуть. Не раз они освобождались от своих нош и сбрасывали богатство в пропасти. Иногда сбегали носильщики, которые только от испанцев научились понимать цену золота. Но хуже всего было то, что на острых камнях кони теряли подковы, и, чтобы они могли идти дальше, их хозяевам не оставалось ничего другого, как из собственной добычи ковать золотые или серебряные подковы».
В конце концов дело дошло до того, что за сапоги стали платить четверть килограмма чистого золота, за штаны - полкилограмма, столько же и за меч с поясом. Купить коня за 112 килограммов золота считалось редкой удачей. В Испании на десять килограммов золота конкистадор мог, роскошествуя, прожить до конца дней своих. Вопрос заключался лишь в том, как туда добраться с этим золотом. Змеи, москиты, ягуары, накожные паразиты, дизентерия, цинга, кораблекрушения в океане - все это влияло на то, что смертность среди конкистадоров доходила до пятидесяти, а позже и до восьмидесяти процентов.

Но, несмотря на это, все новые и новые алчные «золотоискатели» рвались в Перу. По империи Атауальпы катилась страшная волна грабежей и насилия. Испанский историк
Сьеса де Леон пытается хоть немного успокоить нечистую совесть своего народа:
«Ни один из виновников этой трагедии не закончил свою жизнь естественной смертью. Франсиско Писарро в возрасте 66 лет был убит в Лиме приверженцами сына Альмагро. Его брат, Хуан Писарро, умер от раны, полученной во время восстания Инки Манко Капака. Монах Вальверде был убит в Куско, Диего де Альмагро задушен по приказу Гонсало Писарро. А тот через несколько лет сам погиб от рук испанского палача. Казначей Рикельме был убит булавой мстящих индейцев. Молодой сын Альмагро был казнен на площади в Куско, на том самом месте, где четыре года назад обезглавили труп его задушенного отца. А подлый Фелипильо был повешен по приказу Альмагро. Терзаясь угрызениями совести, он горько раскаивался в предательстве, которое совершил, подобно Иуде, против своего властелина...»
В ЭКВАДОР, СТРАНУ ЭКВАТОРА
Солнце скрылось за изломанной линией горизонта, а оттуда, как бы взамен солнцу, показалась пирамида нефтяной вышки. Потом еще одна, третья, десятая. С каждой минутой их становилось все больше и больше, пока из них не вырос целый лес, на которой и опустилась ночь. В темноте вспыхнул красный огонек, за ним белый. А не прошло и минуты, как весь горизонт был заполнен этими мерцающими светлячками.
Мы и сами того не заметили, как очутились в центре североперуанских районов нефтедобычи.
И, словно подтверждая этот прозаический факт, наша «татра» подскочила на поперечной канаве в дороге. А потом еще раз. Это мы проезжаем нефтепроводы, которыми опоясан весь край. Нам приходится блуждать в путанице асфальтовых дорог, возвращаться к перекресткам без указателей, против своей воли играть в прятки с огоньками, которые подмигивают нам то тут, то там. Но ни один из них не ведет к цели, не радует наших глаз, утомленных за два дня езды.
Где же море? Где порт Талара?
Согласно неписаным правилам путешествия главное шоссе всегда лучше второстепенных дорог. Но попробуй руководствоваться этими правилами здесь, в царстве нефти, где все частные дороги нефтяных компаний куда добротнее, нежели главное Государственное шоссе!
Где-то в глубине, под левым краем дороги, заискрилась целая пригоршня огоньков. А со дна пропасти донесся шум морского прибоя. По крутому спуску мы съезжаем на дно этой котловины, а через четверть часа уже договариваемся о номере в единственном отеле Талары, в «Ройале».
- К сожалению, свободных мест нет. После полуночи я бы мог положить вас на раскладушки в столовой, но в пять часов утра вы должны уже встать. Завтраки у нас подают с шести...
Усталость отбила у нас всякое желание ужинать. С утра бастует стартер, а он сейчас - самая важная штука. Не можем же мы выставлять «татру» на позор, заводя мотор ручкой на глазах у любопытных, каждый раз толпою обступающих машину. Двести пятьдесят килограммов багажа, который сорок часов назад, в Лиме, мы старательно уложили в машину, сейчас выселяется из нее полностью, вплоть до последней коробки с пленкой. А поздно ночью, когда вся Талара погружена в глубокий сон, мы смываем с рук масло. Стартер работает как часы.
Но что с часами? Мы просматриваем путевой дневник, карту. Как же могло случиться, что солнце зашло сегодня позднее, чем в Лиме, если мы почти на тысячу двести километров приблизились к экватору?
- Вот оно что, посмотри! Мы сейчас на пять градусов западнее, чем были в Лиме!
Поди-ка разберись в часах. Едешь вслед за солнцем в северное полушарие, а карта загоняет тебя на запад.